Публицистика
29 ФЕВ. 2016 | 15:13

Планы на прошлое

Пашку друзья зовут Пашусиком, хотя, встреть этого бородатого малого в подворотне вечером, примешь за народовольца с бомбой, и это будет еще мягкое сравнение.

Рука сама потянется к травматическому пистолету, который ты забыл дома, и вот пока ты этот факт осознаешь, Пашусик вполне может почувствовать твое отчаяние, подойти совсем близко, посмотреть прямо в глаза и вежливо поинтересоваться: "Выпить - хочешь?"

И не то, что Пашусик какой разбойник. Просто он вырос в полукриминальной атмосфере пролетарских окраин Рязани, и под воздействием местного населения чувство страха у него постепенно атрофировалось. Но врожденное чувство любви к людям почему-то осталось. И люди это ценят. Первое смятение очень быстро переформатируется в ответную привязанность и благодарность лишь за его добрые намерения: мол, а ведь мог и ножичком пырнуть…

Проходит еще минута-другая, и ты безотчетно перед своим сознанием в Пашку влюбляешься, как институтка в выпускника кавалерийского училища. И он навсегда для тебя становится Пашусиком.

Потому что нет никого веселее и добрее Пашки! Потому что он пришел в этот мир для откалибровки человеческих ценностей. Вот зайдет, предположим, утром в трамвай, улыбнется всем: "А чой-то вы такие грустные, будто на работу едете!". И весь трамвай его уже любит. И он это знает, и счастлив, что счастлив сам, и самим собой делает счастливыми всех в трамвае. А, может, и во всем мире.

Ну а то, что он пьет… Мне иногда кажется, что Россия – такая страна, где каждый приличный человек просто обязан пить. К тому же, Пашка меру знает, и никогда в хлам не надирается. В самый разгар застолья поднимет руку, загораживая разливающему свою рюмку, и интеллигентно так: "Достаточно!".

Но горе тому, кто решит в этом деле с ним состязаться…

А еще он легок на подъем. Ему все равно, куда ехать, лишь бы вокруг была, как по-Ленину, объективная реальность, данная ему в ощущениях. А единственная пашкина осязаемая реальность - это Рассея.

Вот и решили мы как-то смотаться на пару недель в глушь, в Костромскую область, на берег Унжи, от красоты которой больно глазам.

- Там, должно быть, еще и грибы есть, - предположил Пашка.

- Тю! Ходить мешают!

- Нам надо обязательно найти грибы! – Пашка вложил в эту фразу такое философское значение, что хоть опять "Материализм и эмпириокритицизм" перечитывай. Хотя, повторяю, ему было совершенно пофигийственно, куда перемещаться.

– Да причем здесь грибы!

- Мину-у-точку! – Коронное Пашкино вводное слово, означающее долгий разговор на отвлеченные темы. – Грибы – это жизнь! Ведь если задуматься…

- Не начинай!

В багажнике уже 700 километров глухо перестукивались пакеты с банками тушенки, маняще позвякивали бутылки водки. Пашусик похрапывал на заднем сиденье. Хотелось бросить руль, выйти, разогнуть плечи, выкинуть в канаву ключи зажигания, накатить стакан и упасть, где стоишь.

Но помимо мечты о грибном царстве, за рулем меня удерживала гуманитарная миссия. Уже много лет в той забытой богом костромской деревне во время своих коротких наездов я записывал на видео своего старшего, если не сказать совсем старинного, товарища. Пана Сергея Леонидовича Книну, прямого потомка самого Йозефа Пилсудского. Пан Книна чудом остался в России, чудом попал в деревушку на границе Костромской и Псковской областей. Ну да это слишком длинная история.

Пан Книна, прямой потомок Йозефа Пилсудского.
Пан Книна, прямой потомок Йозефа Пилсудского.

Никакого фильма, разумеется, делать даже не мыслил. Но очень хотелось ткнуть объективом в историю. Профессиональное заболевание. Во дворе обустраивал беседку, вешал для задника желтые шторы в растительном орнаменте, их раздувал робкий полуденный ветерок, за шторы лезли головы таких же – в тон - желтых цветов, растущих бурьяном за беседкой. Очень романтично.

Книна курил одну сигарету за другой, отдувался, вытирал свой лысый череп, поглаживал жидкую бородку, иногда, прищурившись, смотрел прямо в камеру умными глазами. Говорил нараспев, начиная свою историю с Адама. Другой бы на моем месте заснул давно, а я млел. От местного самогона, от густого душистого воздуха, от тягучих доисторических былин Леонидыча.

- Табань! Приехали!

Пашка встрепенулся:

- Уже грибы?

Мы выгрузились, степенно поздоровкались-пообнимались с паном Книной, прошли в дом.

- Как Москва, бурлит страстями? – Как всегда, будто подхихикивая, Леонидыч неуклюже засуетился на кухне, переставляя с места на место солонку, сахарницу, истертые чашки с отбитыми краями.

- Дымит Москва, чо ей сделается!

- Чаю?

- Мину-у-точку! - Пашка скрутил бутылке пробку, разлил в чашки универсальный чаезаменитель.

Выпив, я без спросу, на правах давнего знакомца, начал обходить хату. Слазил на чердак, проверил туалет (горит ли лампочка, это может оказаться важной информацией), прошелся по комнатам, наконец, - в кабинет Книны. Уселся в резное, обшарпанное, но не потерявшее своего благородства, кресло. Разглядываю стену с фотографиями. На меня смотрят многочисленные родственники Пилсудского. Разные страны, диковинные наряды, портрет какой-то очень красивой женщины, прямо как у Крамского. И грозный, чем-то отталкивающий лик маршала Йозефа. В который раз я на нем задерживаю взгляд.

- Да, страшный человек был, - в дверях стоял Леонидыч.

- А вот неужель мы так никогда и не подружимся?

- С кем?

- С Польшей.

Леонидыч закурил прежде чем ответить, прокашлялся, пуская во все стороны голубой дым.

- Не-а.

- Дык, сколь можно! Двадцать первый век на дворе, пора уж все забыть!

- Прошлое перетекает в будущее, - через кашель прохаркал Книна.

- Мину-у-точку… - подтянулся Пашка.

Первый глава возрождённого польского государства, основатель польской армии; маршал Польши Пилсудский.
Первый глава возрождённого польского государства, основатель польской армии; маршал Польши Пилсудский.

Нам определили временно пустующий дом прямо на берегу Унжи. Окна были вырезаны с двух сторон, и все они показывали реку. Если сильно перепить, казалось, что дом по реке и плывет. Но, проспавшись, мы неизменно обнаруживали наше жилище стоящим на плотном вздыбившемся, как строительная пена, тумане. Молча, едва дыша, чтобы колебанием воздуха не нарушить эту твердь, брали мотор и спускались к лодке.

Пробулькавшись и нагревшись, мотор начинает резать винтом воду. Я прибавляю газу, и по глянцевой реке мы пишем новый день. Поднявшись в верховья, глушим мотор и под сурдинку журчащей под транцем воды завороженно смотрим билибинские пейзажи.

- Я рад тебя видеть, - признается Пашка.

- И я тебя!

Пашка знает, что я его люблю и всегда рад видеть. Но ему во все нужно вникнуть, докопаться до самой сути.

- Однако грибов тут нет, - отмечает, брезгливо ковырнув указательным пальцем зеленую воду реки.

- Не грибное место.

- Во-о-от! А я предупрежда-а-л!

- Сыро очень. Давай водки жахнем.

- Мину-у-точку! Водке – водочное, спирту – спиртово. Ты хоть, срань интеллигентская, умеешь спирт готовить?

- Готовить?

- И где вас учили, - театрально вздыхает Пашусик.

На что я ему, впрочем, замечаю, что я вооружен и очень опасен. Но он уже вошел в роль.

- Мину-у-точку, следи за руками и учись.

Пашка достает пластиковую бутылку с заранее разведенным спиртом. Разумеется, по очень сложной, ему только известной, формуле. Роется в карманах, находит, наконец, кусочек сахара. Обдувает, внимательно на него смотрит, отгрызает лишнее, это лишнее, что логично, выплевывает за борт, оставшийся огрызок запускает в бутылку. Изображая бармена, трясет бутыль в руках, размешивая.

- Я сладкий спирт не пью, - на всякий случай предупреждаю.

Пашусик только и ждал проявления моей тотальной безграмотности. И рассказал, как сахар каким-то волшебным образом связывает спирт с водой, и от того весь напиток делается очень вкусным и правильным.

В подобных экспериментах над своими жизнями мы проводили день за днем, а ночь за ночью предавались самому сладострастному – беседовали "за жизнь".

Пашка закончил институт культуры. Поэтому зарабатывает на внутренних отделках квартир, строителем, в общем. Как лицо, хоть и бородатой, однако славянской внешности, составляет сильную конкуренцию таджикам, молдаванам и узбекам аж в двух регионах страны. Да и что там говорить, делает свою работу по совести. Это добавляет ему очков на рынке труда.

Но институт культуры из Пашки не выветрился.

- Думаю поступить учителем начальных классов, - мечтает Пашусик.

- Придется бросить пить, - намекаю на очевидные карьерные трудности.

- Это исключено.

- И не платят там.

- Пусть не платят. Детей люблю.

- Чему ж ты их научишь?

- Жить просто. И просто жить.

А дети от Пашусика действительно дурнеют, как кошки от валерианы. Я заметил, во время нашего бестолкового прибрежного бомжевания постепенно к нему стягивалась вся окрестная голопузая босота. Вот вроде, - что этим, еще получеловекам, еще только оболочкам человеков, сказать? Я не знал. А Пашка знал. И они его прекрасно понимали.

Да потому что Пашка и сам не повзрослел, вместо мозгов – фантазия одна. Запускали воздушного змея, тот за телеграфный столб зацепился. Пашка каким-то чудом на столб взобрался, а как слезть, не знает. Смешно и глупо. Или вдруг признается, как он любит гавкать на луну, когда она в первой четверти. Ну, это я, допустим, образно. Хотя, это у меня - образно, а у него все всегда буквально, по-детски, по-настоящему.

Иногда к нам захаживал пан Книна. Убедиться, не угорели ли мы от печки, не поубивали ли себя в алкоголических припадках, не сгинули ли в коварных водоворотах Унжи, да и мало ли что может ожидать москвичей в его краях.

- Сергей Леонидыч, присаживайтесь за стол!

- Ой, нет, - бормотал он, - мне надо поехать вот… так… так… Ох. Какие новости?

- Рыба не растет, грибы не ловятся!

- Так… понятно… учтем.

Заходили и местные, не без основания полагающие, что в нашем доме открылся гуманитарный винно-водочный ларек.

- И как там Путин?

- Нормально. Работает.

- А правда, что…

- Правда!

Крестьяне хмыкали, дескать, мы-то понимаем, что правда, а что нет, токмо вот решили вас проверить. Выпивали свое и с достоинством расходились. Остальные, что, стало быть, без достоинства, просто засыпали на лавках. Я понимал, что не стою и мизинца этих людей. Потому что видел их жизнь – корешков, засаженных, без полива, в песок. И без надежды на дожди.

А время, отпущенное нам Москвой для ознакомления с Россией, уже заканчивалось. Мы с Пашусиком это очень остро понимали, отчего водка пилась все неохотней, спирт вообще не воспринимался, а разговоры становились вялыми и абстрактными.

- Вот мы тут сидим, а грибы растут, - как-то подметил Пашка.

Пришла пора действовать. Мы вооружились большими ножами, а Пашка для верности прихватил мое ружье. Грибы ведь – это вам не шутки! Сели в машину, поехали за околицу в какую-то сторону. Не важно, в какую, лес же - кругом. И он с грибами, это вы хоть понимаете?

Но за последние дни мы совсем перестали чувствовать дыхание Земли. Не заметили, как по утрам туманы над Унжой становились все жиже и мельче. Куда-то исчезла утренняя роса. Про дожди уж и не говорю. А ведь местные аксакалы предупреждали еще задолго до третьего графина: грядет Всемирная Сушь, но один из них – избранный - построит гигантский дирижабль, из деревни в гондолу соберет по паре кур, гусей, поросят, кроликов, коз и, если место останется, жену прихватит. Они все вместе полетят в облака, которые, как всем известно, суть вода. И так спасется род человеческий.

В общем, грибы попрятались. Пашусик растерянно приподнимал лапы елей: может, грибы на дерево забрались, как он сам вчера на столб? Ан нет, и там грибов не было.

Чтобы день не прошел совсем уж без впечатлений, постреляли в пластиковую бутыль.

- Ну вот, теперь их и вовсе распугали, - Пашку в этот день преследовали неудачи.

- Да что с тобой!

- Увы, мой друг, со мной случилась меланхолия.

Мы нашли уютную кочку, поерзали на ней, чтобы погрустить поудобней.

…Какая же глупая баба - жизнь, думал я на этой кочке. Весь отпуск прошел, а Леонидыча опять не снял. Достаю из рюкзака фотоаппарат, нахожу видеоролик прошлого года. Там Книна показывает свой кабинетный иконостас: "Вот прадед, Леонид Книна, вот внучка Карла Росси, ниже Винченце де Росси, ниже пра-пра-прадед Дмитрий Алексеевич Шаховской. Вот Владыка Иоанн, архиепископ Сан-Франциско, сверху Сигизмунд Пилсудский, ниже Йозеф, а тут Георгий Книна, командир роты, русский офицер, погиб в 14-м. Выше вот отец. А тут две бабушки – Спиридонова Мария Алексеевна и Пилсудская Маргарита Сигизмундовна. А эти – уж поздние фото, вот на этой тетя Вика Шаховская, на вручении Ордена Почетного Легиона, 1974-75-е годы, вроде. Это наша парижская династия, все, кто остался. Нарышкины, Шаховские… У тебя покурить есть?".

Я тогда еще спросил Леонидыча, как, мол, так… Признаться, запутался в формулировке вопроса, не закончил, осекся. Но Леонидыч все понял, ответил просто: "Люди жили, люди сделали свое дело. А эти фото – просто мое кладбище".

Кстати, к кладбищу нам бы и выйти обратно: вспоминаю ориентир. Это несложно. Даже вдали от людей, даже в такой адской дали от Центра Управления Людьми заблудиться сложно. Чаща распорота на квадраты какими-то немыслимыми силами. Отвалы земли, как брустверы далеких войн, на них уже успели расцвести и сгнить несколько поколений васильков, а они все могучи. Над просеками клешнями сходятся вековые сосны. Лес хочет заживить эту резню, но раны слишком глубоки. Земля пахнет приторно-слащаво, как кровь. "Мать-Сыра-Земля" - это не былинный фразеологизм. Это то, по чему мы идем.

По просекам топтать неудобно, неприятно. И мы с Пашкой шли по разные стороны вырубки, временами перекликиваясь.

- За Ленина! – Кричал один.

- За Сталина! – Отвечал другой.

- Едренатвоячерзлевуюногу!

- Пашка, что с тобой?

Я метнулся через вырубку и увидел Пашку, стоящего на коленях. Говорить здраво он, кажется, уже не мог, лишь фехтовал ножом:

- Они со всех сторон! Они наступают!

Оказывается, Пашусик наткнулся на поляну, полную подосиновиков. Их было так много, что мы поначалу оробели. Но, совладав с собой, перешли в атаку.

Довольно быстро мы накосили грибов во все емкости, включая карманы. А грибы не отступали.

- Вашблародь! Разрешите жахнуть? Ведь в последний бой идем!

- И раздать ордена! – Распорядился я.

Мы раскрошили кусок сахара, взболтнули флягу и выпили, как полагается по давней русской традиции.

…После битвы, уставшие, мы лежали среди мертвых грибов и курили, пуская струйки дыма в оцепеневший воздух. Каждый из нас гадал, какие планы на будущее строит его прошлое.

  • Перед тем как замолчать
    - Нет, ты вот мне скажи, зачем ты поперся в эти болота?- Родился я здесь, куда ж еще?- Здесь уже тридцать лет один бурьян – вот твоя родина! У тебя и трехкомнатная квартира в Москве, и семья! Сколько ты с женой прожил?- Ровно тридцать лет. Я считал до секунды.
    24 февраля 2016 | 15:04
  • Когда мужчины курили без спроса
    С уже привычным ожиданием всего плохого, озираясь на разгар XXI века, я подошел ко входу в метро, сделал последнюю затяжку и занес руку с окурком над урной.
    15 февраля 2016 | 13:54
  • All Райт
    Райт убивал молча. Спокойным, ничего не выражающим взглядом оценит тебя равнодушно. Чисто математически: пересечешь ты невидимую границу, за которой тебя надо зарезать, или не выдержишь, свернешь в сторону.
    08 февраля 2016 | 15:27
  • Слуги железных богов
    В Москве, да в январе, да в кирпичном уличном гараже в эпоху еще не победившего капитализма по ночам было холодно.
    18 января 2016 | 14:06
  • Гром и град на тебя, гром и град!
    " Путник, если ты обойдёшь мой дом, град и гром на тебя...", написал однажды Расул Гамзатов. Но люди, о которых я пишу, сами врываются в наши дома, чтобы сделать их еще беднее.
    07 декабря 2015 | 13:35
  • Девушки. Наивная классификация, часть первая
    Вашему вниманию предлагается текст, в котором автор пытается объяснить, почему важны девушки разного окраса и как к этому относиться разумному, зрелому мужчине.
    08 октября 2015 | 14:06
ООО "Альфа-Медиатор"
Услуги профессиональных медиаторов
Альтернативная процедура урегулирования хозяйственных, семейных, трудовых и иных споров

Судебная медиация
Индивидуальный подход
Полная конфиденциальность
Бесплатные консультации


Телефон (495) 688-43-65, (903) 763-57-27, (985) 804-32-96
www.a-mediator.ru