| регистрация
логин

пароль

войти через соцсеть
Родное и заграничное

Алексей Козлачков, русский писатель и журналист.

Родился в подмосковном Жуковском в 1960 году. Окончил военное училище, затем несколько лет служил в Воздушно-десантных войсках, из них два с половиной года — в Афганистане (орден «Красной Звезды»). После окончания Литературного института в Москве работал в центральной печати журналистом, издавал собственные газеты и журналы. Печатался с очерками и рассказами в различных литературных изданиях. Широкую известность писателю принесла повесть “Запах искусственной свежести” (“Знамя”, № 9, 2011) об Афганской войне, которая в следующем году была отмечена «Премией Белкина», как «лучшая русская повесть года». В 2014 году издательство ЭКСМО выпустило большой том прозы писателя

С 2005 года живет и работает в Кельне. Много лет Алексей Козлачков в качестве гида возил по Европе русских туристов и делал об этом остроумные записи в своем блоге. В переработанном виде многолетние записки составили основу новой книги "Туристы под присмотром", очерки и рассказы из которой мы публикуем на нашем сайте. Кроме того, мы регулярно публикуем здесь очерки и рассказы писателя на самые разные темы — о жизни, политике, людях.

Блог Алексей Козлачкова на ФБ: facebook.com/alex.kozl

Интерлакен. Вид на гору Юнгфрау с зеленого луга.
25 МАЯ 2015 | 23:57

Лев Толстой и скалолазанье

Готовился к швейцарским поездкам, кроме прочего, читал книжку Михаила Шишкина "Русская Швейцария", замечательная толстая книжка. Он там все про русских писателей, ученых и революционеров пишет, бывавших в Швейцарии проездом или надолго – очень познавательно и подробно.

Готовился к швейцарским поездкам, кроме прочего, читал книжку Михаила Шишкина "Русская Швейцария", замечательная толстая книжка. Он там все про русских писателей, ученых и революционеров пишет, бывавших в Швейцарии проездом или надолго – очень познавательно и подробно. Есть в Южной Швейцарии такое место – Бернский Оберланд, одно из самых красивых — горы, водопады, озера, казалось бы, в Швейцарии этим не удивишь, но в различных сочетаниях это швейцарское ассорти производит разный эффект. Вот в этом самом Оберланде — эффект патентованный, подтвержденный поколениями туристов и письменными восторгами известных путешественников. Здесь же вытянут в линию и город Интерлакен – между двух озер, а перед ним расположен здоровенный луг, а с этого луга открывается вид на одну из красивеших гор Швейцарии — Юнгфрау. Городок этот и был построен как смотровая площадка снизу на Юнгфрау. Бизнес-проект очумительный, оправдал себя на века, по сию пору приносит огромные барыши. В Интерлакене из русских кто только ни бывал: от Павла Первого (Карамзин, Толстой, Саврасов, Бунин, революционеры, Рахманинов, Набоков...) до меня самого с группой путешественников, хоть в летописи мы и не войдем...

Ну-с, красОты, да, просеиваю сквозь сетчатку, но меня всегда интересуют больше люди, их привычки, странности, внешний вид, даже извращения разные... Не так уж, чтоб прям извращения извратительные, которые сплошная патология и надо лечиться, а так — намеки, в той лишь степени, в которой они бросают тень на всех нас, на меня самого... Вот, скажем, скалолазанье, включая сюда и альпинизм и просто желание забраться повыше, иногда с риском для жизни, чтобы посмотреть вниз или куда? Оно давно мне представлялось занятием бестолковым и абсурдным, но очень почему-то привлекательным для человечества. Вот даже не знаю — лучше ли оно футбола по бестолковости или хуже, об этом можно спорить. В 19-м веке тоже все лазили на эту главную красивую гору и на окрестные; побывать в Интерлакене и не забраться на Юнгфрау — чуть ли не позор. А нынче доехать до Юнгфрау и обратно по зубчатой железной дороге (это такая конструкция, которая предотвращает скатывание вагона на крутом подъеме) стоит около 200 франков, по сегодняшнему курсу почти столько же евро. За эти деньги в Германии, при ее железнодорожной дороговизне, можно доехать на скором поезде от Кельна, например, до Мюнхена 580 км (пол-Германии) и вернуться обратно или проехать взад-вперед всю Италию. Понятно, что швейцарцы наживаются на своих красОтах, запродан вид из каждого окна, с каждой автозаправки, с каждого красивого поворота шоссе. Кажется, что в стоимость чашки кофе в ресторанах входит даже каждый метр возвышения над уровнем моря, чем выше, тем дороже. В 19-м веке, если с комфортом, то восхождение стоило тоже немало, для дам были специальные носилки с креслом, которые несли четверо носильщиков. Павел 1-й, будучи еще наследником, именно таким способом совершил восхождение вместе с супругой, которую несли.

Моя неприязнь к скалолазанью, помимо удивления зримой бестолковщиной предприятия, включает, кажется, еще и застарелое раздражение, оставшееся у меня со времен Афганской войны, когда я последний раз упражнялся в этом виде борьбы со здравым смыслом, правда, в моем случае это было как раз не лишено смысла. Запомнилось еще от тех времен, с каким испуганным изумлением я смотрел на группу счастливых альпинистов — парней и девиц в каком-то, кажется, ленинградском аэропорту, оказавшись там сразу вслед за тяжелейшей военной операцией, проходившей в горах, и которая едва не стоила мне жизни. Да и всем нам, кто в ней участвовал. Они же, эти ленинградские альпинисты летели, должно быть, покорять свои новые вершины и предвкушали эту ожидающую их радость недоступной мне жизни, где они будут соревноваться в удальстве, кичиться перед девчонками своей силой и смелостью, своими наработанными навыками, заботиться о них, укрывать их плечи пиджаками, петь им свои романтические гитарные песни "если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так"... Я завидовал им, наверное... Этому беспардонному счастью, в которое бы и сам подсознательно хотел окунуться, и которое мне было совершенно недоступным. А мои подвиги, которых я только что со своими товарищами насовершал целый мешок, никакая девчонка не заметит, разве что родина... Но что мне родина, ведь подвиги же мы совершаем для девчонок, а не для родины... А девчонки о них так никогда и не узнают, как жаль... И что вообще значат эти скалолазательные подвиги их парней в сравнении даже с самым мелким второсортным подвигом моих солдат, вот, скажем, подвигом рядового Челдыбулдыева, который только что с минометной плитою за плечами и почти без воды, совершил восхождение и прохождение по гигантскому хребту Хаки Сафед в провинции Фарах республики Афганистан, где даже козы не живут, и орлы не летают от жары и тоски, а гнездятся лишь злые душманы и сам рядовой Челдыбулдыев, – а потом совершил и нисхождение с этого хребта, да все это еще под огнем метких врагов. И это не говоря еще о моих собственных ужасно героических подвигах. И кто это оценит? Как это несправедливо!

Сам же я был, кажется, нетрезв или, точнее, еще не вполне протрезвлён после почти недельной беспрерывной пьянки на земле и в воздухе в пролете над мирной родиной с миссией, которая в те годы шифровалась у нас романтическим словосочетанием "черный тюльпан", и посадками самолета в разных городах по принципу — "гроб – посадка"; а всего гробов было 25, и я уже похоронил свой гроб, точнее, своего убитого солдата и теперь летел на встречу со своей невестой в Питер, потому что у меня осталось в запасе несколько дней, и уже долетел до Питера, то есть Ленинграда, а тут они, эти мирные альпинисты, сидят себе прямо на полу... Это же надо, какая наглость, и какие они все-таки дураки — сами в гору и совершенно ни за чем, и никто их не гонит, – я не мог себе объяснить этого противоречия... Ну, конечно, я завидовал им, их безалаберной свободе, – никаких сомнений.

Ведь не прошло и недели — слишком малое время для такой телепортации в другую жизнь, чтоб это прошло безвредно для моего психического здоровья — как я сам сполз с большой горы, вместе с батальоном и то ползание было вынужденным и после него мы попали в засаду, в результате которой и погиб тот солдат, которого я уже похоронил в деревне Нижегородской губернии, тогда еще Горьковской, и вот я здесь — смотрю на мирно пашущих альпинистов... А там мы несколько дней, выгорая от жажды, и без всякого альпийского снаряжения ползали по безводным раскаленным скалам, к которым даже притронуться голой рукой было невозможно, в поисках постоянно ускользавшего врага; и эти подъемы и спуски казались бесконечны и требовали неимоверных усилий для постоянного заползания почти по отвесной стенке, а потом сползания, поскольку мы несли с собой тяжкую поклажу — оружие и боеприпасы, воду, тащили минометы и мины к ним... И кто-то пошутил словами из песни "лучше гор могут быть только горы" и все заржали, а те, кто не слышал впереди, чего все ржут, спрашивали тех, кто понимал в чем дело, и те отвечали им... И так хохот катился дальше по горе и развешенному по ней батальону, и в какой-то момент хохотала уже вся, раскаленная как сковородка, гигантская скала знаменитого массива Хаки Сафед, с гроздьями солдат, прилипших к ней... "Лучше гор могут быть только горы, трам-пам-пам, ну, скажешь же, ха-ха-ха. А что тогда хуже?". А потом у нас закончилась вода, и мы в течении суток пили по две пробки в день — пробку утром до восхода солнца и пробку вечером – после заката, чтоб она не сразу выпаривалась, чтоб хоть что-нибудь смочила в организме... А иные солдаты, не выдержав сухого жжения внутри, открывал банки с тушенкой, в которых плавал растопленный жир и соленый мясной соус – хоть какая-то влага, – и жадно пили его, а потом у них тут же чернели и вываливались языки, и солдат начинал сходить с ума, и его приходилось отпаивать из очень ограниченных общих запасов воды... А когда он приходил в себя, буквально возвращался к жизни, его пинали товарищи, поскольку, выпив общую воду, он существенно уменьшал шансы остальных выжить в этом пекле, так пусть ему будет хотя бы больно... А потом на спуске мы уперлись в пропасть с одной только веревкой на батальон и спустились в нее, да не успели все до заката и, чтоб не побиться, зависли уже до рассвета почти на отвесной стенке, даже висеть на ней было опасно, но спускаться еще хуже, и тогда я заснул почти в вертикальном положении, обложившись небольшими камешками, чтобы каждое мое шевеление вызвало их падение и будило бы меня прежде, чем я сам покачусь в пропасть... И батальон-таки сполз со скалы с рассветом и построился внизу спиной к "покоренным вершинам", а я спускался последним, подбирая отставших, и тогда увидел, что батальон, стоящий внизу — это строй из голых стертых об острые камни задниц – комбинезоны разорваны в клочья, трусы тоже, и зады у всех красные, как у павианов. Я спускался вместе с еще двумя отставшими, еле передвигавшимися солдатами, и мы все трое, несмотря на отчаянную усталость, откинулись на камни и снова захохотали, такого кроме нас троих никому больше не суждено было увидеть – батальон героически протертых задниц – результат утреннего спуска в пропасть. Мы хохотали истерически, просто катались по камням, забыв про смертельную усталость...

Воины-интернационалисты были рады никогда не возвращаться в эти горы.
Воины-интернационалисты были рады никогда не возвращаться в эти горы.

И вот теперь, облетев на самолете, забитом гробами, половину страны, я стою свободный и пьяный в ленинградском аэропорту Пулково и готовлюсь увидеть свою невесту, не видимую мною уже год, а тут они — лежат себе между рюкзаков, веревок, ледорубов, и магнитофон поет, не поверите: "Лучше гор могут быть только горы".... Я остановился у них на виду и даже, кажется, забыл про встречу с невестой, к которой летел и спешил все это время... К горлу подступил комок то ли рыданий, то ли смеха, а к глазам слезы – предистерическое состояние.... "Лучше гор могут быть только горы, твою мать", – почему-то особенно меня взбесила эта песня, от которой еще недавно хохотал весь наш батальон... Я не помню, как я удержался от срыва, от какого-нибудь "за что-кровь-проливали-родину-продали" с мордобоем (кажется, именно такую реакцию называют "афганским синдромом"), но я удержался и взял себе в буфете еще выпить, и тут к стойке подошла девушка-альпинистка... А я, немного успокоившись, спросил – куда они летят? И она сказала куда – в какие-то горы, там лагерь альпинистов, и они будут делать восхождения и нисхождения, а потом опять восхождения и тренироваться во всем этом; и что среди них есть и опытные альпинисты – мастера спорта и начинающие, и что поход предстоит сложный.... А я, помнится, спросил у нее, не сумев переварить и эту информацию:

- А вы в горы-то идете сами?

- В каком смысле сами? – удивилась девушка.

- Ну, вас туда никто не гонит, не принуждает, или может быть, вам за это деньги платят?

Я говорил без улыбки, с неуместной серьезностью, так что это нельзя было принять за шутку... И тут девушка поняла, что лейтенант сумасшедший, и, забрав свой кефир, удалилась поскорее к своим, ответив все же напоследок:

– Сами, конечно, кто же нас гонит, и денег нам не платят. Наоборот, это мы за все платим — за снаряжение, за еду... Извините, мне пора.

Это очень странно, когда люди добровольно лезут на вершины, рискуя жизнью.
Это очень странно, когда люди добровольно лезут на вершины, рискуя жизнью.

Девушка была замечательно хрупкая, что меня всегда сводило с ума в этих девушках, а я поднял с пола свой скарб и очень задумчивым вышел из аэропорта и долго еще не мог отвлечься от размышлений и переключиться на встречу с невестой. И от невесты меня отвлекала вовсе не хрупкая девушка, а разъятость мира на многочисленные осколки, которые я никак не мог собрать вместе в своей убогой лейтенантской голове. Сейчас я понимаю, что эта ступорная задумчивость была довольно опасным болезненным состоянием и, если бы не развеялась постепенно, то превратилась бы в настоящую болезнь, какой-нибудь более прочный синдром. Я вообще в ту пору много думал над чем-то вполне очевидным, над чем обычно не задумываются...

***

Вершина Юнгфрау: сюда стремились и коронованные особы, и культурная элита всего мира.
Вершина Юнгфрау: сюда стремились и коронованные особы, и культурная элита всего мира.

Вот и Толстого, слава богу, в Швейцарии занимали вещи более насущные, чем восхождения, он единственный, кто не полез на Юнгфрау из известных русских... Красоты мимоходом отмечает, но никогда не пропускает отметить швейцарских девок: "Ездил в ХХ. Служанка – красавица с веснушками. Женщину хочу ужасно. Хорошую".

Немного как про кобылу пишет, куда еще отнести это – "хорошую"... Ну, в смысле – не приятную там в общении, обаятельную, красивую, а просто "хорошую". Чего уж – панимааем...

Швейцарки действительно соблазнительны, они, может, и не совершенной красоты, не утонченной, но необыкновенно эротичны, по крайней мере, с виду – задастенькие, ноги не изможденные диетой, а крупные, скульптурные. Вообще, Швейцария — царство обтянутых задниц в большей степени, чем в других краях. Современная женщина презентуется ведь, по большей части, задницей, в отличие от прежних времен. Нынешняя эротическая и визуальная культура вся "через задницу", именно на ней сделан акцент, грудь в загоне, остальные части организма тоже, даже лицо. На него начинаешь смотреть только, если понравилась тыльная сторона женского организма, а если она понравилась, то на лицо уж можно и не смотреть... Кажется, в Швейцарии это выступает наиболее... "весомо, грубо зримо" что ли, как говорил поэт. Это выпячивание своей сексуальности, повсеместное вываливание женского мяса — уже доминанта нашей культуры. Не вполне понятно пока еще, как это повлияло на нашу жизнь, к чему приближает и от чего отдаляет? Сделало ли это свободней саму женщину? Во времена Толстого это было еще не так выражено, люди были избавлены хотя бы в повседневной жизни от этой назойливой сексуальности, от этого женского тщеславия с утра до вечера трясти сиськами и вертеть задом даже если она стоит одна на ветру, как во поле береза... Предполагаю, что им – обоим тогдашним полам, несколько бОльшая задрапированность женских вторичных половых признаков оставляла больше времени для умственной и душевной жизни. Тем более поражает вездесущее толстовское либидо, перед ним-то бабы голыми или сильно обтянутыми задами не вертели, платья были длинные, все закрыто... "Уважуха!" – как сказал бы нынче интеллигентный человек с тремя высшими образованиями.

Вот еще такая запись и такой случай из дневника Толстого:

"Сладострастие мучит ужасно меня....Не засыпал до 12-ти ходил по комнате и коридору. Ходил гулять по галерее. - При луне ледники и черные горы. Нижнюю служанку пощупал, верхнюю тоже. Она несколько раз пробегала, я думал, она ждет; все легли, пробежала еще раз и сердито оглянулась на меня. Внизу слышу, я поднял весь дом, меня принимают за malfaiteur. Schuft. Steht immer! Donnerwetter. Кричали с полчаса"

То есть он до такой степени дотискался служанок, что они устроили ему ночью скандал, кричали и обзывали его мерзавцем и маньяком... А вот это вот – "Steht immer! Donnerwetter." (всегда стоит, черт возьми!) – страшно даже подумать, о чем тут размышляет классик...

Вообще отличная картина: молодой, истекающий сперматозоидами Толстой, стоит в темном коридоре швейцарской гостиницы, кругом красОты, которые ему по барабану, – а он кидается щупать всех пробегающих мимо служанок и еще думает, что это им должно понравится, и они к нему придут ночью и... "уступят домогательствам", причем все сразу – и верхняя и нижняя... А они не приходят, домогательствам не уступают, да еще и устраивают ночной скандал.

Я пытаюсь припомнить из собственного опыта — кидался ли я когда-нибудь щупать незнакомых девок за мягкие места, даже испытывая сильное эротическое одурение? Все-таки к осязательному этапу отношений переходишь когда уже общегуманитарная часть с вином и букетами закончена, и твое поведение более или менее ожидаемо, да и то иногда конфузии разыгрываются. Наверное, надо быть графом...

С другой стороны, этим он и ближе как-то других русских путешественников, по крайней мере, мне. А то все красОты-красОты, литературные аллюзии разные... Эх, сплошные ботаники, прогульщики физкультуры, а не русская литература... А это вот, я понимаю, поручик после двух войн путешествует по Европе и ему хочется трахнуть все движущееся и недвижимое. Знакомое ощущение...

Наконец, в Люцерне он дорвался до швейцарской женщины. Где - не пишет, но пишет, что заболел дурной болезнью: "Вот до чего довело воздержание. Бросился на первую попавшуюся..." И поехал лечиться в Цюрих.

Ну и мы тоже поехали туда же — с группой.

25.05.15